— Погоди, божий человек, — сказала она, — я тебе хлебца дам на дорожку. Чай, далеко идешь…

Старуха поднялась на крыльцо и скоро вернулась, держа в руках каравай хлеба, пару яиц да луковицу.

И тогда странник вдруг тихо спросил:

— Мамо, ненько моя, или вы не признали меня? Ведь я сын ваш, Василь…

Поздно вечером, когда мать, наплакавшись, уснула, когда, устав от любопытных расспросов, разбрелись по своим углам все родственники, в доме наступила тишина, и Василий Григорович-Барский остался один, он сел за некрашеный дубовый стол. Трещала, мигая, свеча. За печкой шуршали тараканы. Двадцать четыре года не был он дома…

Василий Григорович-Барский осторожно развернул старый, выгоревший платок, достал из него заветные тетради, положил их перед собой на стол. Бежали перед глазами торопливые строчки — неровные, отрывочные, написанные разными чернилами и даже разным почерком, — выводила их хотя и одна рука, но она старела и начинала дрожать с годами. Попадались на страницах пятна: там упала слеза, там солеными брызгами плеснуло в тетрадь море, а вот ржавым пятном расплылась кровь.

Он листал страницы, а за ними оживал, шумел пестрый мир, который довелось ему повидать за годы странствий… Надо рассказать о нем землякам, привести в порядок беглые путевые записи…

Но докончить эту работу Василий Григорович — Барский не успел. Опухоль на ноге росла. И через месяц после возвращения в отчий дом пешеходец умер.

После него остались лишь три тетради. Мать сберегла их. Эти тетради с путевыми записками вызвали большой интерес. Тридцать лет их переписывали от руки, и списки эти разошлись по всей России. Из них русские люди узнавали о жизни стран Средиземноморья, Ближнего Востока, Малой Азии и Северной Африки. За списки его книги платили по шестьдесят рублей — огромные деньги в те времена. Потом книга была напечатана и несколько раз переиздавалась.