Бродил Василий среди карнавальной толпы и удивлялся. Вот ведут по улице вола, привязав ве ревку к его рогам, а кругом с лаем скачут ошалевшие псы, сбивая с ног прохожих.

На площади святого Марка, где на столбе укреплен крылатый лев — древний герб свободного города, — выстроены театры и балаганы из досок, размалеванные под мрамор. Тут показывают такое, что толпа только охает.

В одном из театров соревнуются два силача: черноусый француз, маленький и толстый, как бочка, и огромного роста итальянец с багровой, бычьей шеей. На шею ему положили бревно, к бревну привязали две пушки, и он их держал, наливаясь кровью от натуги. А француз в ответ, по-кошачьи шевеля усами, взял в зубы коромысло с двумя ведрами воды и прошелся козырем перед толпою, подбадривающей его улюлюканьем и свистом.

Итальянец тоже не остался в долгу. Схватив зубами за дужку огромный ушат с пивом, он поднял его и снова поставил на ковер, не расплескав ни капли.

Толпа ревела. И Василий в азарте бросал вверх шляпу и кричал вместе со всеми:

— Давай! Давай нажимай!

И вдруг кто-то потянул его за рукав и негромкий голос сказал по-русски:

— Никак земляк будешь? Здравствуй!

Григорович-Барский обернулся. Перед ним стоял седой человек в монашеской рясе.

— Здравствуй, отец честной. Откуда ты? — неуверенно ответил Василий, все еще сомневаясь, не карнавальный ли это подвох.

Старец назвал себя Рувимом Гурским. Приведя Василия в темную каморку, где он ютился, Гурский рассказал ему невеселую историю своих скитаний. Был он монахом в Софийском монастыре в Киеве, а потом по указу Петра I послали его учиться в Москву. Тут он, на свою беду, связался с попами и боярами из окружения опального царевича Алексея. После разоблачения заговора и казни царевича Гурский бежал в Польшу. А оттуда судьба пошла гонять его по чужим странам, пока не забросила сюда, в Венецию.